Главная страница
Навигация по странице:

  • После обвинительных речей

  • Критика прежних обвинителей

  • — Кто же это Откуда он и сколько берет за обу­чение

  • Текст 2. Виндельбанд В. «О Сократе».

  • Вопросы задания.к 1 тексту

  • 4.Выделить в тексте элементы диалога Сократа (ирония, майевтика). Какого типа вопросы задавал Сократ своим обвинителям Вопросы к 2 тексту

  • 3. Что такое истина для Сократа Где она находится Как ее достичь Доклад

  • 3. Сократ. Философия и мудрость в учении Сократа (470399 г г. до н э.) В Апологии Сократа


    Скачать 87.5 Kb.
    НазваниеФилософия и мудрость в учении Сократа (470399 г г. до н э.) В Апологии Сократа
    Анкор3. Сократ.doc
    Дата11.04.2018
    Размер87.5 Kb.
    Формат файлаdoc
    Имя файла3. Сократ.doc
    ТипДокументы
    #15668

    Философия и мудрость в учении Сократа (470-399 г.г. до н.э.)

    В «Апологии Сократа» Платон (427-347 г.г. до н. э) изложил речь своего учителя Сократа на афинском суде (399 г. до н.э. ). Сократа обвиняли в «поклонении новым божествам» и «развращении молодежи». Суд приговорил Сократа, признанного дельфийским оракулом «мудрейшим из людей», к смерти.
    После обвинительных речей

    Как подействовали мои обвинители (…) на вас, афи­няне (…), я не знаю, а я из-за них, право, чуть было и сам себя не забыл: так убедительно они говорили. Впрочем, верного-то они, собственно говоря, ничего не сказали. Из множества их поклепов всего больше уди­вился я одному: они утверждали, будто вам следует остерегаться, как бы я вас не провел своим уменьем говорить. Но, по-моему, верх бесстыдства с их стороны — не смущаться тем, что они тотчас же будут опро­вергнуты мной на деле, чуть только обнаружится, что я вовсе не силен в красноречии, — конечно, если только они не считают сильным в красноречии того, кто гово­рит правду; если они это разумеют, тогда я готов согласиться, что я—оратор, однако, но на их образец. Они, повторяю, не сказали ни слова правды, а от меня вы услышите всю правду. Только, клянусь Зевсом, афиняне, вы не услышите разнаряженной речи, укра­шенной» как у них, разными оборотами и выраже­ниями; я буду говорить просто, первыми попавшимися словами — ведь я убежден в правоте моих слов, — и пусть никто из вас не ждет ничего другого; да и не пристало бы мне в моем возрасте выступать перед вами, афиняне, наподобие юноши, с сочиненной речью. (…)

    Два рода обвинителей

    И вот правильно будет, афиняне, если сперва я буду защищаться против прежних ложных обвинении и против первых моих обвинителей, а уж потом против теперешних обвинений и теперешних обвинителей. Меня многие обвиняли перед вами и раньше, много уже лет, и все-таки ничего истинного они не сказали; их-то я опасаюсь больше, чем Анита с его сообщни­ками, хотя и эти тоже страшны. Но те страшнее, афи­няне! Они восстанавливали против меня очень многих из вас, когда вы были еще детьми, и внушали вам против меня обвинение, в котором не было ни слова правды: будто бы есть некто Сократ, человек мудрый, который испытует и исследует все, что над землею, и все, что под землею, и выдает ложь за правду. Вот эти-то люди, афиняне, пустившие такую молву, — са­мые страшные мои обвинители, потому что слушаю­щие их думают, будто тот, кто исследует подобные вещи, и богов не признает. Кроме того, обвинителей этих много, и обвиняют они уже давно, да и говорили они с вами тогда, когда по возрасту вы всему могли поверить, ибо некоторые из вас были еще детьми или подростками, и обвиняли они заочно: оправдываться было некому. Но всего нелепее то, что и по имени-то их никак не узнаешь и не назовешь, разве вот только случится среди них какой-нибудь сочинитель комедий. Ну а все те, которые восстанавливали вас против меня по зависти и по злобе или потому, что сами поверили наветам, а затем стали убеждать других,— они совер­шенно недосягаемы, их нельзя вызвать сюда, на суд, нельзя никого из них опровергнуть, и приходится попросту сражаться с тенями: защищаться и опровер­гать, когда никто не возражает. Поэтому признайте и вы, что у меня, как я сказал, два рода обвинителей: одни обвинили меня теперь, а другие давно - них я только что упомянул, - и согласитесь, что сперва я должен защищаться против первых: ведь вы слыхали их обвинения и раньше, и притом много чаще, чем нынешних обвинителей.
    Критика прежних обвинителей
    Стало быть, афиняне, мне следует защищаться и постараться в малое время опровергнуть клевету, которая уже много времени держится среди вас. Же­лал бы я, чтобы это осуществилось на благо и вам и мне, — чего же еще я могу достичь своей защитой? Только я думаю, что это трудно, и для меня вовсе не тайна, каково это дело. Пусть оно идет, впрочем, как угодно богу , а закону следует повиноваться — прихо­дится оправдываться.

    Разберем же с самого начала, в чем состоит обвинение, от которого пошла обо мне дурная молва, пола­гаясь на которую Мелет и подал на меня жалобу. Ну, хорошо. В каких именно выражениях клеветали на меня клеветники? Следует привести их обвинение, словно присягу действительных обвинителей: «Сократ преступает закон и попусту усердствует, испытуя то, что под землею, и то, что в небесах, выдавая ложь за правду и других научая тому же». Вот в каком роде это обвинение. Вы и сами все видели в комедии Ари­стофана , как какой-то Сократ болтается там в кор­зинке и говорит, что он гуляет по воздуху; и еще он мелет там много разного вздору, в котором я ничего не смыслю. Говорю я это не в укор подобной науке и тому, кто достиг мудрости в подобных вещах, — недоставало, чтобы Мелет привлек меня к суду еще и за это! — ведь это, афиняне, нисколько меня не касается. В свидетели я могу привести очень многих из вас са­мих и требую, чтобы это дело обсудили между собою все, кто когда-либо слышал мои беседы, — ведь среди вас много таких. Спросите друг у друга, слыхал ли кто из вас когда-нибудь, чтобы я хоть что-то говорил о по­добных вещах, и тогда вы узнаете, что столь же несправедливо и все остальное, что обо мне говорят.

    Но ничего такого не было, а если вы слышали от кого-нибудь, будто я берусь воспитывать людей и за­рабатываю этим деньги, так это тоже неправда, хотя, по-моему, это дело хорошее, если кто способен воспи­тывать людей, как, например, леонтиец Горгий, кеосец Продик, элидец Гиппий . Все они, афиняне, разъ­езжают по городам и убеждают юношей — хотя те мо­гут даром пользоваться наставлениями любого из своих сограждан — бросить своих учителей и посту­пить к ним в ученики, принося им и деньги, и благо­дарность. Есть здесь и другой мудрец, приехавший, как я узнал, с Пароса. Встретился мне как-то человек, который переплатил софистам денег больше, чем все остальные, вместе взятые, — Каллий, сын Гиппоннка; я и спросил его, — а у него двое сы­новей:

    — Каллий! Если бы твои сыновья были жеребята или бычки и нам предстояло бы нанять для них опыт­ного человека, который сделал бы их еще лучше, усовершенствовав присущие им добрые качества, то это был бы какой-нибудь наездник или земледелец; ну а теперь, раз они люди, кого ты думаешь взять для них в воспитатели? Кто знаток подобной добродетели, че­ловеческой или гражданской? Полагаю, ты об этом подумал, раз у тебя сыновья. Есть ли такой человек или нет?

    — Конечно, есть.


    — Кто же это? Откуда он и сколько берет за обу­чение?

    — Это Эвен, — отвечал Каллий, — он с Пароса, а берет по пяти мин , Сократ.

    И подумал я, как счастлив этот Эвен, если, он в самом деле обладает таким искусством и так недорог берет за обучение. Я бы сам чванился и гордился, если бы был искусен в этом деле; только ведь я не искусен, афиняне!

    Может быть, кто-нибудь из вас возразит: "Однако, Сократ, чем же ты занимаешься? Откуда на тебя эта клевета? Наверное, если бы ты не занимался не тем, чем все люди, и не поступал бы иначе, чем большин­ство из нас, то и не возникло бы столько слухов и толков. Скажи нам, в чем тут дело, чтобы нам зря не, выдумывать"

    Вот это, мне кажется, правильно, и я постараюсь вам показать, что именно дало мне известность и на­влекло на меня клевету. Слушайте же. Быть может, кому-нибудь из вас покажется, что я шучу, но будьте уверены, что я скажу вам всю правду. „ Я, афиняне, приобрел эту известность лишь благо­даря некоей мудрости. Какая же это такая мудрость? Та мудрость, что, вероятно, свойственна всякому чело­веку. Ею я, пожалуй, в самом деле обладаю, а то, о которых я сейчас говорил, видно, мудры какой-то осо­бой мудростью, превосходящей человеческую, уж не знаю, как ее и назвать. Что до меня, то я ее не пони­маю, а, кто утверждает обратное, тот лжет и говорит это для того, чтобы оклеветать меня.

    Прошу вас, не шумите, афиняне, даже если вам покажется, что я говорю несколько высокомерно. Не от себя буду я говорить, а сошлюсь на того, кто поль­зуется вашим доверием. В свидетели моей мудрости, если есть у меня какая-то мудрость, я приведу вам слова дельфийского бога. Вы ведь знаете Херефонта - он смолоду был моим другом и другом многих из вас, он разделял с вами изгнание и возвратился вместе с вами. И вы, конечно, знаете, каков был Херефонт, до чего он был неудержим во всем, что бы ни затевал. Прибыв однажды в Дельфы, осмелился он обратиться к оракулу с таким вопросом...

    Я вам сказал: не шумите, афиняне!

    ...вот Херефонт и спросил, есть ли кто на свете мудрее меня, и Пифия ответила ему, что никого нет мудрее. И хотя самого Херефонта уже нет в живых, а вот брат его, здесь присутствующий, засвидетельствует вам, что это так. Смотрите, ради чего я это говорю: ведь мое намерение — объяснить вам, откуда пошла клевета на меня.

    Услыхав про это, стал я размышлять сам с собою таким образом: «Что хотел сказать бог и что он подразумевает? Потому что я сам, конечно, нимало не считаю себя мудрым. Что же это он хочет сказать, говоря, что я мудрее всех? Ведь не лжет же он: не пристало ему это». Долго недоумевал я, что же бог хотел сказать, потом весьма неохотно прибегнул к та­кому способу решения: пошел я к одному из тех людей, которые слывут мудрыми, думая, что уж где-где, а тут я скорее всего опровергну прорицание, объявив оракулу: «Вот этот мудрее меня, а ты меня назвал самым мудрым». Но когда я присмотрелся к этому человеку, — называть его по имени нет никакой надобности, скажу только, что тот, наблюдая которого, я составил такое впечатление, был одним из государ­ственных людей, афиняне, — так вот я, когда побесе­довал с ним, решил, что этот человек только кажется мудрым и многим другим людям, и особенно самому себе, но на самом деле не мудр. Потом я попробовал показать ему, что он только мнит себя мудрым, а на самом деле этого нет. Из-за того-то и сам он, и многие из присутствовавших возненавидели меня. Уходя от­туда, я рассуждал сам с собою, что этого-то человека я мудрее, потому что мы с ним, пожалуй, оба ничего хорошего и дельного не знаем, но он, не зная, вообра­жает, будто что-то знает, а я если уж не знаю, то и не воображаю. На такую-то малость, думается мне, я буду мудрее, чем он, раз я коли ничего не знаю, то "и не воображаю, будто знаю. Оттуда я пошел к другому, из тех, которые казались мудрее первого, и уви­дал то же самое: и здесь возненавидели меня и сам он, и многие другие. После стал я уже ходить подряд. Замечал я, что делаюсь ненавистным, огорчался и боялся этого, но в то же время мне казалось, что слова оракула необходимо ставить выше всего.

    Чтобы понять смысл прорицания, надо было обойти всех, кто слывет знающим что-либо. И, клянусь соба­кой, афиняне, должен вам сказать правду, я вынес вот какое впечатление: те, что пользуются самой боль­шой славой, показались мне, когда я исследовал дело по указанию бога, чуть ли не лишенными всякого разума, а другие, те, что считаются похуже, напротив, более им одаренными. Но нужно мне рассказать вам о том, как я странствовал, точно я труд какой-то нес, и все только для того, чтобы убедиться в непрелож­ности прорицания!

    После государственных людей ходил я к поэтам — и к трагическим, и к дифирамбическим, и ко всем прочим, — чтобы хоть тут уличить себя в том, что я невежественнее их. Брал я те из их творений, кото­рые, как мне казалось, всего тщательнее ими обрабо­таны, и спрашивал у них, что именно они хотели ска­зать, чтобы, кстати, научиться от них кое-чему. Стыд­но мне, афиняне, сказать вам правду, а сказать все-таки следует. Одним словом, чуть ли не все там присутствовавшие лучше могли бы объяснить творче­ство этих поэтов, чём они сами. Таким образом, и о поэтах я узнал в короткое время, что не благодаря мудрости могут они творить то, что творят, но благо­даря некоей природной способности, как бы в иссту­плении, подобно гадателям и прорицателям; ведь и эти тоже говорят много хорошего, но совсем не знают того, о чем говорят. Нечто подобное, как мне пока­залось, испытывают и поэты; в то же время я заметил, что из-за своего поэтического дарования они считают себя мудрейшими из людей и во всем прочем, а на деле это не так. Ушел я и от них, думая, что превос­хожу, их тем же самым, чем и государственных людей.

    Наконец, пошел я к тем, кто занимается ручным трудом. Я сознавал, что сам, попросту говоря, ничего не умею, зато был уверен, что уж среди них найду таких, кто знает много хорошего. Тут я не ошибся; в самом деле, они умели делать то, чего я не умел, и в этом были мудрее меня. Но, афиняне, мне показалось, что их промах был в том же, в чем и у поэтов от того что они были хорошими мастерами, каждый из них считал себя самым мудрым также и во всем прочем» даже в самых важных вопросах, и. это заблуждение заслоняло собою ту мудрость, какая у них была; так что, желая оправдать слова оракула, я спрашивал себя, что бы я для себя предпочел: оставаться ли таким, как есть, и не быть ни мудрым их мудростью, ни невежественным их невежеством, пли же, как они, быть и мудрым, и невежественным. И я отвечал самому себе и оракулу, что лучше уж мне оставаться как есть.

    Из-за этой самой проверки, афиняне, с одной сто­роны, многие меня возненавидели так, что сильней и глубже и нельзя ненавидеть, отчего и возникло мно­жество наветов, а с другой стороны, начали мне да­вать прозвание мудреца, потому что присутствовавшие каждый раз думали, будто если я доказываю, что кто-то в чем-то не мудр, то сам я в этом весьма мудр.

    А, в сущности, афиняне, мудрым-то оказывается бог, и своим изречением он желает сказать, что человеческая мудрость стоит немногого или вовсе даже ничего, и, кажется, при этом он не имеет в виду именноСократа, а пользуется моим именем ради примера, все равно как если бы он сказал: "Из вас, люди, всего мудрее гот, кто подобно Сократу знает, что ничего поистине не стоит его мудрость"

    Я и посейчас брожу повсюду — все выискиваю и допытываюсь по слову бога, нельзя ли мне признать мудрым кого-нибудь из граждан или чужеземцев; и всякий раз, как это мне не удается, я, чтобы подтвер­дить изречение бога, всем показываю, что этот человек не мудр. Вот чем я занимался, поэтому не было у меня досуга заняться каким-нибудь достойным упоми­нания делом, общественным или домашним; так и до­шел я до крайней бедности из-за служения богу.

    Кроме того, следующие за мною по собственному почину молодые люди, те, у кого вдоволь досуга,, сыновья самых богатых граждан, рады бывают послушать, как я испытываю людей, и часто подражают мне, сами, принимаясь испытывать других, и, я полагаю, они в избытке находят людей, которые думают, будто они что-то знают, а на деле знают мало или вовсе ничего. 0т этого те, кого они испытывают, сердятся не на самих себя, а на меня и говорят, что есть какой-то Сократ, негоднейший человек, который портит моло­дежь. А когда их спросят, что же он делает и чему он учит, то они не знают, что сказать, и, чтобы скрыть свое затруднение, говорят о том, что вообще принято говорить обо всех, кто философствует; и что, мол, «[ищут] в небесах и под землею», и что «богов не при­знают», и «ложь выдают за правду». А правду им не очень-то хочется сказать, я думаю, потому, что тогда обнаружилось бы, что они только прикидываются, будто что-то знают, а на деле ничего не знают. А так как они, по-моему, честолюбивы, сильны, многочис­ленны и говорят обо мне упорно и убедительно, то давно уже прожужжали вам уши клеветой на меня.

    Вот почему накинулись на меня и Мелет, и Анит, и Ликон; Мелет негодует на меня из-за поэтов, Анит—из-за ремесленников, а Ликон — из-за ораторов. Так что я удивился бы, как говорил вначале, если бы ока­зался в силах опровергнуть перед вами в такое корот­кое время эту разросшуюся клевету.

    Вот вам, афиняне, правда, как она есть, и говорю я вам ее без утайки, не умалчивая ни о важном, ни о пустяках. Хотя я почти уверен, что тем самым я вы­зываю ненависть, но как раз это и служит доказатель­ством, что я говорю правду, и что в этом-то и состоит клевета на меня, и именно таковы ее причины. И когда бы вы ни стали расследовать мое дело, теперь или по­том, всегда вы найдете, что это так

    Платон. Апология Сократа. Платон. Соч. М.,«Мысль»1968. Т.1. С. 83-91.
    Текст 2. Виндельбанд В. «О Сократе».

    Кто этот человек? Его зовут Сократ, и его знает весь свет. Ибо с тех пор как он забросил резец, ко­торым он прежде работал, его можно найти в Афи­нах везде, где что-либо случилось. Днем он флани­рует по улицам, а вечером всегда оказывается там, где собирается веселое общество. Он умеет весе­литься, и никто не превзойдет его в этом. Но преж­де всего он там, где ведется диспут, он — ужас со­фистов; ведь никто не устоит в споре с ним. Но этого ему мало: он болтает с каждым, кто попада­ется на его пути. О чем же? Да о чем ему вздумает­ся. Он останавливает всех, знакомых и незнако­мых, и не отпускает, пока они не ответят на его во­просы. Так, значит, он один из тех торговцев муд­ростью, которые заманивают богатую молодежь, обещая ей всякие знания и красноречие и вытягивая деньги из ее кошелька? Напротив, он никогда не брал ни обола. Так, стало быть, он богат и неза­висим? Ничуть; ему приходится туговато. Дома у него жена и дети, которым едва хватает по куску хлеба, и его супруга Ксантиппа, пожалуй, не так уж не права, если встречает его иногда довольно сердито. Но и для себя ему нужно лишь самое не­обходимое. Но чего же хочет этот человек? Не при­надлежит ли он к числу глупых болтунов? Нет, все удивляются его ясной, твердой и разумной речи. Может быть, он так жаден до новой мудрости, что не хочет пропустить ни одного ее слова и повсюду ищет ее? Наоборот, он не оставляет на ней живого места и ничего не хочет слышать о ней. Значит, он знает что-нибудь еще лучшее? Нет, он повторяет каждому, что знает лишь одно: а именно, что ниче­го не знает.

    Удивительный человек! Надо последовать за ним! Да вот, кстати, он опять перед нами: в первом же переулке он стоит, в раздумье покачивая голо­вой, перед бравым ремесленником, который, как обычно на юге, сидит за своей работой не то дома, не то на улице и прерывает работу только для того, чтобы ответить Сократу. Тот спросил его о чем-то, чего он не знает и о чем хотел бы осведомиться у такого образованного человека; и почтенный мас­тер с веселой готовностью выкладывает перед ним всю премудрость, которую он вчера или позавчера почерпнул у того или другого софиста. Покорно внимает ему Сократ и благодарит за дружеское по­учение; но потому ли, что он туповат для таких трудных вопросов, или потому, что он недостаточ­но внимательно слушал, ему еще не все стало ясно, и мастер должен уж позволить ему спросить еще кой о чем. Быстро и твердо следует опять ответ; но этот Сократ, по-видимому, не очень-то смышленый человек; он спрашивает еще и еще — и удивитель­ная вещь! Отвечающий начинает все больше коле­баться и терять уверенность. Но Сократ не отпуска­ет его, и под конец становится уж совсем неладно:

    наш добрый мастер совершенно запутался. «Нет, ты прав, одно другому не соответствует, — говорит он, — так не может быть». — «Но как же тогда?» — настаивает Сократ. «Тогда — тогда я и сам не знаю». — «Вот видишь, — восклицает Со­крат, — и со мной дело обстоит так же, мы оба ни­чего не знаем». И с этими словами он уже тащится дальше.

    Так, значит, таков смысл твоего припева: «Я знаю, что я ничего не знаю»? Теперь мы начинаем понимать тебя, чудной ты человек! Ты хорошо зна­ешь, зачем ты шатаешься по улицам и беспокоишь людей твоими хитрыми вопросами: ты борешься с научным шарлатанством! Да, этот удивительный человек глубоко заглянул в душу своего времени. Он знает, какая пустота у большинства за этим на­бором фраз, и понял, какое зло приносит это полу­образование, опаснейшая сторона которого в том, что оно мнит себя законченным и совершенным. Поэтому он поставил своей задачей разрушить это кажущееся знание, которым его сограждане ослеп­ляют самих себя и друг друга. Весь этот «образо­ванный» мир далеко ушел от традиционных пред­ставлений и убеждений, он выбросил за борт авто­ритет народного сознания, но вместо этого теперь каждый человек в каждом случае следует автори­тету своих учителей мудрости, изречения которых он повторяет так же несамостоятельно и с еще большим непониманием. Поэтому Сократу важно прежде всего довести людей до сознания, как мало они выиграли, овладев этим обманчивым знанием; поэтому он, где только может, выставляет софистов в смешном свете, запутывает их в противоречиях посредством своей более сильной диалектики, раз­рушает язвительной остротой смысл их шумных речей и показывает несостоятельность их учений. Поэтому-то он, ясно понимая все это, подходит к каждому из своих сограждан в роли неуча, глупого и ищущего поучения человека; при помощи своих вопросов, проникающих в самые мелкие подробности темы, он заставляет человека из народа само­стоятельно продумать нахватанные им крохи зна­ния и в заключение вынуждает его признаться, что он в сущности знает так же мало, как сказал в на­чале о самом себе Сократ.

    Это знаменитое полуироническое, полупарадок­сальное, полупедагогическое, полудогматическое признание мудрейшим из греков в своем невежест­ве является его объявлением войны высокомерно­му полуобразованию. Однако это признание Сокра­та не есть выражение отчаявшегося скептицизма или ложной скромности; оно непосредственное про­явление его чистого и серьезного стремления к ис­тине. Серьезность этого стремления направляется против распространенной среди его современников игры с результатами научного мышления, против спортивного образования, которое находит удо­вольствие в этом новейшем и модном развлечении; а чистота этого стремления к истине направлена против фривольности софистов, большинство кото­рых не люди науки, а лишь люди, занимающиеся наукой, люди, которые при данных обстоятельст­вах нашли ну ясным заняться наукой или одной из ее частей, как они занялись бы любым другим «промыслом», и которым важна не истина, а лишь видимость истины и прежде всего влияние на пуб­лику, как бы груба и поверхностна последняя ни была. Их льстивая речь внушает человеку из толпы представление, будто он может, спокойно внимая им, приобрести глубочайшую и всеобъем­лющую мудрость; Сократ готовит муки самостоя­тельной мысли и заставляет каждого признаться, как недостаточно он постиг то, что ему казалось столь ясным. Сократ убежден и умеет другим вну­шить убеждение, что истина не влетает, как жаре­ный голубь, в разинутый от удивления рот, но что за нее, как и за всякое высшее благо, нужно бо­роться.

    Эта потребность в истине есть движущий мотив деятельности Сократа; но она не только черта характера этого человека, но и опирается на ясное убеждение. И в этом состоит ее положительная сто­рона. В отличие от релятивизма теории софистов, согласно которой для всякого в каждый данный момент истинно то, что ему кажется, в отличие от беспринципности, которая признает не доказатель­ства, а лишь уговаривание людей, Сократ со всею живостью своей гениальной натуры проникнут убеждением, что есть всемогущий закон, стоящий выше всяких личных мнений, мерило, согласно ко­торому должен испытываться и направляться взгляд каждого. Он верил в истину и в ее право на критику. Это убеждение нельзя доказать, ибо оно есть условие всякого доказательства. В ком его нет, в том оно может быть лишь пробуждено, если он научится задумываться о самом себе. Только этого самоуяснения и требует Сократ от своих сограж­дан, и недаром назвал его мудрейшим тот бог, храм которого был украшен надписью: «Познай самого себя». Эллинское просвещение очень скоро привело к разнузданности индивидуального самоопределе­ния: Сократ же ищет истины, как меры, которой должны подчиняться личности. В этом требовании меры он истый грек, и в лице Сократа греческая наука в полном самосознании находит тот прин­цип, на котором покоится греческое искусство.

    Но эта мера должна быть вновь найдена для об­щего сознания. Старая вера, традиционные пред­ставления, из которых состояло это сознание, раз­рушены, и Сократ сам примыкает к софистическо­му просвещению в том смысле, что он не ищет уже этой меры в традиционных мнениях и не хочет их воскресить в их прежней форме. Он опередил своих современников лишь в убеждении, что такая мера существует и что нужно лишь добросовестно ис­кать ее. Вся его оригинальность состоит в том, как он ищет истину. Он не учит, так как не обладает истиной. Он не болтает попусту, так как жаждет истины. Он спрашивает и испытывает, ибо надеет­ся найти истину.

    Но его поиски истины находятся в теснейшей связи с духовным состоянием его народа. Обнару­женное им расположение основано на разрушении общего сознания, с которым некогда все чувствова­ли себя связанными. Истина может существовать лишь в том случае, если над личностями стоит нечто всеобщее, чему они должны подчиняться. Поэтому искать истину можно лишь тогда, когда отдельные люди, несмотря на все различия в мне­ниях, совместно обратятся к тому, что они все при­знают. Истина есть совместное мышление. Поэтому философия Сократа не есть самоуглубление и раз­мышление, не есть она и поучение и обучение: она совместное искание, серьезная беседа. Ее необходи­мой формой является диалог. Там, где два человека обмениваются своими взглядами, появляется сила, принуждающая их признать истину, некая высшая необходимость, отличная от той, которая в ходе жизненных обстоятельств привела к своему мне­нию каждого из них. Прежде каждый из них мог иметь только те представления, которые сложи­лись как необходимый продукт всей его жизни; те­перь же, стремясь найти представление, значимое для обоих, они приходят к выводу, что помимо не­произвольного возникновения представлений есть обязательное для них правило, которому они долж­ны подчиняться, если хотят найти истину. В этой диалогической философии в сознание ее участни­ков проникает нормативное законодательство, под­чинение или неподчинение которому составляет мерило истинности произвольно возникших пред­ставлений. Тот, кто хочет что-либо доказать друго­му или готов признать себя побежденным его дока­зательствами, признает норму, господствующую в качестве принципа критики над личностями и над естественно необходимым течением их представле­ний. В ходе совместных поисков люди приходят к тому, что должен признавать каждый, кто добросо­вестно стремится к истине.

    Без этой нормы нет истины и знания. Поэтому

    для Сократа и его великих последователей, развив­ших эти мысли, играет такую роль противопостав­ление мнения знанию; поэтому можно сказать: зна­чение Сократа в том, что он установил идею зна­ния.

    Виндельбанд В. О Сократе // Виндельбанд В. Избранное. Дух и история. М., 1995. С. 63—68.
    Вопросы задания.к 1 тексту:


    1.Какие обвинения были предъявлены Сократу?


    2.В чем видел Сократ пределы мудрости государственных людей, поэтов, ремесленников?

    3.Обьясните связь мудрости и нравственности в учении Сократа.


    4.Выделить в тексте элементы диалога Сократа (ирония, майевтика). Какого типа вопросы задавал Сократ своим обвинителям?
    Вопросы к 2 тексту:


    1. Как автор описывает метод познания Сократа (ирония)?


    2. Что такое кажущееся знание? В чем его опасность?


    3. Что такое истина для Сократа? Где она находится? Как ее достичь?
    Доклад : Античный философ Сократ
    написать администратору сайта